О публицистике Ильи Тюрина

«В МГНОВЕННОЙ И ЧУТКОЙ ОТВАГЕ…»

Кажется, что отнюдь не новая проблема «Поэт и газета» вот-вот окончательно перейдет в разряд историко-филологических изысканий и в практическом смысле превратится, говоря языком математики, в величину, стремящуюся к нулю. В самом деле, давненько не читывал мы на первой полосе пламенных стихотворных откликов на тот или иной приметный факт общественного бытия, толстые журналы не грешат многостраничными размышлениями поэтов о «текущем моменте», и мэтры рифмованной публицистики мало-помалу затерялись в кущах изящной, избавленной от газетной шершавости, словесности. И – слава Богу, ибо всему свое время, в том числе и натужно-казенному пафосу, когда литератору, желающему и впредь публиковать стихи либо прозу, надо было периодически демонстрировать свою «гражданскую позицию».

Однако исчезновение очевидных примеров механического, во многом принужденного соединения двух ветвей словесного творчества вовсе не означает, что и вопроса тут нет. Думается, он возникает всякий раз, когда мы сталкиваемся со случаем органичного, естественного, избавленного от внешнего давления взаимопроникновения поэтического мышления и газетной злобы дня. Как в случае с Ильей Тюриным, чья почти мгновенная девятнадцатилетняя жизнь оставила по себе не только превосходные произведения в столь различных жанрах, но и, разумеется, тайну соединения в необходимых «долях и пропорциях» не одной, а многих творческих материй.

Впрочем, здесь надобно удержаться от избытка высоких словес, лишней драматизации и всего прочего, что старинный мой приятель, будучи матерым ответсеком и потому человеком, которому восторги чаще мешают, останавливал универсальной формулой: «Не нагнетай!..» За более чем тридцать лет работы в периодике автор этих строк был близко знаком и дружен со множеством поэтов, успешно совмещавших стихотворчество с работой в любых газетных качествах - от стажера до главного редактора. Но вот что примечательно: стихи писались «в стол», ни в чем не пересекаясь с каждодневным корпением над заметками, репортажами, статьями. Бывало, что в редакционной пирушке звучали замечательные строфы, но поутру к ним никто, конечно, не возвращался, сознательно, либо инстинктивно отделяя хрупкое вечернее от жесткого дневного…

Но то были, в большинстве своем, вполне взрослые и опытные люди, взращенные под гнетом приснопамятного социалистического двоемыслия и самостопа. И стихи для многих из них были заповедной, тщательно охраняемой частью жизни души, где не было прохода идеологическим указивкам. Как на наших кухнях, ставших сейчас термином истории, там росло и цвело все, что после утреннего звонка будильника убирали в дальний ящик или внутренний карман. А у Ильи? Любой непредвзятый человек с нормальным литературным вкусом, прочтя подряд несколько его стихотворений или, скажем, драматические сцены «Шекспир», не поверит, что автор этих безусловно профессиональных (чтобы не нагнетать эпитеты) вещей взял да и написал газетную заметку - по своей по доброй воле, не заботясь ни о гонораре, ни о похвалах на летучке. Однако это так. И механизм, внутреннее строение этого вроде бы парадокса, имеет весьма примечательную логику.

Вырастая в семье двух непрерывно пишущих журналистов, Илья, разумеется, не мог буквально с младенчества не приобщиться к жизненному обиходу «литсотрудников», в котором редакция и все, что с нею связано, поглощает человека без остатка, не оставляя ни малейшего места на иное бытие. Все, включая сны, пронизано, крепко-накрепко прошито газетчиной, ее пружинным ритмом. И наш сын, едва научившись объединять причины и следствия, весьма скептически смотрел на круговерть родительских публикаций, ночных бдений над рукописями, нескончаемых разговоров о редакционном житье-бытье. А вскоре смог увидеть, понять как бы изнутри и газетный блеск, и газетную нищету. С особым удовольствием (но беззлобно!) потешался над стишками «на случай», про березу и погоду, точно и безошибочно различал дельное и честное слово от громыхающей пустоты, заполняющей печатную площадь. Почувствовал и неизбывную журналистскую несвободу, жесткую зависимость нашего вроде бы творчества от начальственных доктрин. Вследствие чего (воистину - горе от ума) нам стало ясно, что наш отпрыск по проторенной стезе вряд ли пойдет. Тем более, что имевшийся у Ильи опыт сотрудничества с газетами был едва ли не стопроцентно негативен. Почему?

Сейчас, по прошествии черты небытия, многое видится в истинном, не искаженном сиюминутной ерундой свете. Илюшины газетные материалы периода 96-97 годов были столь оригинальными («негазетными»), что обыденное, так сказать, сознание того или иного редактора автоматически выталкивало их за пределы употребимых текстов. Скажем, крошечное, строк в двести, и притом, блистательное эссе «Шествие», было написано с моей подачи для некоего автомобильного издания, и мой тамошний знакомец объяснил так: «Старик, мы говорили о критической заметке про пробки на дорогах, а это рассказ»… Или написанная по предложению матери превосходная вещь (жанр, которой можно было бы назвать исповедью) «Иосиф Бродский» - к первой годовщине смерти поэта, очень много значившего в поэтической судьбе Ильи - которая натолкнулась на примитивного русопята и, соответственно, была отклонена. Однако, говорят откровенно, была и еще одна причина неудач в сотрудничестве с газетами. Это - крайняя младость нашего сына, его неизжитая детскость и, соответственно, отсутствие покуда настоящего журналистского импульса, который заставляет пишущую братию выискивать в море фактов тот самый, который выражает злобу дня, общественно значим и, соответственно, будет принят газетой. Впрочем, дело это наживное, были бы голова да сердце на месте. В том, что у Ильи с этими органами все в порядке, сомневаться не приходилось.

Поворот от прелестных, мастерских, но не слишком обязательных московским редакциям опытов к настоящей публицистике совершался у Ильи быстро, высокими качественными скачками. И дело здесь не только и не столько в физическом взрослении. Потомственный гуманитарий, он вдруг (или не вдруг?) избирает судьбу естественника-медика, самостоятельно штудирует химию и математику, пишет стихотворение «Финал» («Подняв десницу, я готов сейчас же // Отречься от гусиного пера…»). А за год перед тем, в 97-м, приступает к решению задачи, от одного масштаба которой заколдобился бы любой ученый муж: разъять на составные части гуманитарное мышление, понять его силу и слабость. Трактат «Механика гуманитарной мысли» не закончен, остановившись на полуслове, но и в таком фрагменте заставляет вспомнить поговорку древних латинян о когтях, по которым узнают льва.

Говоря кратко, исследовательское начало становится преобладающим, все более замещая собой «чистый» лиризм (утверждение условное, поскольку у настоящего поэта чувство всегда не просто «умное», но зачастую провидческое). К этому последнему периоду Илюшиной жизни относятся несколько работ, которые позволяют говорить определенно: от нас от всех ушел не только ярко талантливый стихотворец, но и самобытный, глубокий публицист. Теперь его волновало, интересовало, влекло то самое общественное бытие, от которого он еще пару лет назад усмешливо отстранялся. И стали абсолютно ненужными недавние родительские «соцзаказы» и ориентировки. Темы рождаются как стихи, из житейской чепухи, обрывков домашних разговоров, увиденного, почувствованного. Но обязательно - из попавшего в прицельное перекрестье мысли.

Поразительна способность Ильи (мальчишка же!) мгновенно, в два-три абзаца добраться до сердцевины явления, ни в коем случае не подчиняясь инерции поверхностных фактов. Увидев по ТВ тусовку Союза правых сил, пишет блестящий комментарий о совести (точнее, ее отсутствии) в политике . Узнав из газет о готовящейся акции против видеопиратства, отследил ее по тому же «ящику» и выдал наутро полемические заметки о пружинах, движущих инициаторов этой шумной показухи: конкурентный раздел прибыли, осуществляемой, правда, по законам дикого российского рынка . За несколько дней до гибели пишет большую статью «Русский характер» , которую вряд ли следует наспех пересказывать и которая, по мнению многих читавших ее профессионалов, наверняка стала бы началом известности и высокой репутации в современной журналистике. Эти публикации, разумеется, были не случайны, ибо Илья неустанно и плодоносно размышлял о судьбах общества, законах и беззакониях его, с позволения сказать, развития. Незаконченное письмо А. Солженицыну, философское эссе «Заводной кукловод», философский же набросок «О роли большинства в обществе» рождают по крайней мере два чувства: восхищение интеллектуальной доблестью 19-летнего публициста и горькая оторопь от беспощадности смерти, по своему обыкновению выбирающей лучших…

В заголовке этих заметок - начальная строка Илюшиного стихотворения. И если сейчас и здесь нельзя привести его полностью, приведем лишь первое четверостишие:

В мгновенной и чуткой отваге –
Вот словно по зову блесны –
Я ощупью лезу к бумаге
И не узнаю белизны.

Думаю, что это состояние ведомо многим и многим пишущим - о чем угодно и в любых жанрах, лишь бы не по принуждению. Нет, никакие они не антагонисты - высокая поэзия и журналистская скоропись. Вслед за своими предтечами (вспомним хоть газетные начинания Пушкина), это принципиальное для русской культуры обстоятельство доказывает Илья Тюрин, в делах и днях которого рациональное и интуитивное начала были и останутся двуединством.

Москва
_ _ _
Их дело правое. Кто победит? «Парламентская газета», 27 августа 1999 г.
Видеопиратству - бой. По дешевой цене. «Парламентская газета», 6 августа 1999 г.
Русский характер. «Литературная газета», 6 октября 1999 г.

Ваш отзыв